Путешествие из Москвы в Петербург.

 

 

Очередь к неврологу была чертовски длинной. Сколько можно уже стоять-то, подумал Савелий Сергеевич. Он неспешно уже в который раз осматривал посетителей этой скучной поликлинической очереди в кабинет №315 – одни бабки, е-мое, думал он, хоть бы одна самочка молоденькая попалась – хоть рассмотрел бы ее формы, черт побери, заняться все равно нечем – районный вестник уже весь перечитал, памятку для больных нефропатией тоже, даже вот эту хренотень умудрился чуть не наизусть уже выучить – лечение и профилактика неспецифических болевых синдромов – острые и хронические дорсалгии. Мдааааа, а ведь еще со своим расстройством надо сейчас этой больничной крысе все рассказывать и показывать, а потом видеть эти чертовы непонятные каракули в больничном листе и куче рецептов, на которых потом еще будут делать пометки соц. работники в ДЭЗе (чтобы дали их бесплатно) и молодые барышни в аптеке опять-таки в очереди за бесплатными лекарствами. Мдааа, что за жизнь, болезни, лекарства, примочки перед сном… Эххх, а ведь раньше-то, черт побери… Вот такой паталогический и невеселый ход мыслей проистекал у нашего героя, когда вдруг в коридор вошла необычная бабулька. Что в ней было необычного Савелий Сергеевич понять сразу не мог, но то, что она притягивала к себе взгляд и была в свои годы видимо очень яркой личностью – можно было не сомневаться. Подойдя к концу очереди – она как-то очень живенько и бодро (чуть не улыбаясь, одаривая своей удивительной и как бы даже насмешливой улыбкой всю очередь – можно было подумать, что она пришла просто потусоваться сюда, а совсем не стоять в очереди, смиренно отстояв ее в старушечьей беседе с рядом стоящей причитающей женщиной преклонных лет и попасть наконец в кабинет, видя эти 4 глаза районной врачихи, постоянно что-то пишущей в свою амбарную книгу, чтобы потом также получить ворох рецептов и шаркающей походкой печально удалиться куда-нибудь скажем в детский сад за внучком или в молочный в соседнем магазине взять пакетик молока за 7.50р и потом потупив глаза убрать мелочь, оставшуюся с десятки и обнаружить в кошельке еще парочку таких смятых бумажек, и понять, что ведь пенсии-то осталось на неделю, не больше, а еще и за телефон не оплачено и за свет в этом месяце черт знает сколько набежало, а ведь еще и к врачу платному надо будет через неделю идти – записалась на прием в отделение Эндоскопии и ведь наверняка предложат лечь в палату дневного стационара для  больных перенесших полипэктомию) спросила кто последний и с выражением офигительного превосходства и благородности намерений дерзко и открыто посмотрела на очередь, как бы возвышаясь над ней. Да, челюсть у нашего героя (вставная, разумеется) тут же оказалась в положении «низ» и никак не хотела возвращаться на место. И тут вдруг в помутненном сознании пробежала какая-то искра (вообще-то странно, т.к. склероз тоже был одной из особенностей развития головного мозга этого субъекта) – Савелий Сергеевич вдруг понял, что когда-то и где-то видел ее. Видимо искра была такой мощности и разряда, что мгновенно была потеряна и субординация, и генерация, и просто обычная человеческая стеснительность (хотя какая уж тут нафиг стеснительность в его-то годы, ведь меньше чем через полгода стукнет 78). Расталкивая всех стоящих в очереди в этот злосчастный кабинет невролога, он начал свое продвижение к объекту смутного и далекого знакомства…

Клавдия Ивановна Шульженко как всегда очень ответственно подходила к подготовке к своему концерту, ведь она прекрасно понимала, что выступает для простых советских людей - трудящихся, рабочих, жителей села и деревни, одинаково любила петь и для простой рабочей молодежи, и для чиновников, директоров и председателей колхоза. Предстоящее выступление – особенное, ведь петь ей предстоит на только что построенном стадионе им. Кирова в Ленинграде и, естественно, в присутствии всей руководящей верхушки Ленинградского горкома партии. Сегодня как раз ей нужно было вместе с музполитработником из МосКонцерта подобрать и отдать на утверждение репертуар своих песен, которые, безусловно, она все знала наизусть. Конечно же, это как всегда будут «Вишневая шаль» и «Синий платочек», всеми любимая «Где же вы теперь, друзья - однополчане» (ее Василий Павлович Соловьев-Седой вместе с поэтом Алексеем Фатьяновым написали совсем недавно) и, видимо, не обойтись без «Давай закурим» и под занавес концерта пустим «Старинный вальс», на котором обычно слушатели начинали плакать. Сегодня она чувствовала себя не важно, какой-то легкий хандроз, ночью мучали сны – якобы она едет на поезде из Москвы в Ленинград на второй полке в купейном вагоне и почему-то не одна, и к ней на этой самой полке пристает какой-то молодой поручик с усами… ужас какой-то… аж мурашки по коже. Да еще этот музполитработник что-то опаздывает, сегодня звонили с Лубянки и сообщили, что подъедет к 15-00 некто Полумлятский Вениамин Леопольдович, вот ведь еще фамилия какая, нечисть какая-то басурманская… Звонок раздался уже под вечер: «Клавдия Ивановна, концерт видимо придется отменить, т.к. товарищ Полумлятский на своей даче сегодня повредил ногу – он упал с грушевого дерева. Сейчас находится в ЦКБ в состоянии героинового шока, врачи борются за его жизнь. Возможно, ваш концерт перенесут на месяц, но вероятнее всего, он будет на следующий год.» Подонок с сухим чекистским голосом, не выражающим ничего, кроме классовой ненависти к людям светского общества и чеканивший свой текст одинаково черствым протокольным голосом повесил трубку. В воздухе повисла тишина…Они по-прежнему смотрят на меня как на «второй сорт», как на певичку, а ведь я – Актриса. Но здесь, видимо, я бессильна, и как бы не ожидали советские люди моих песен, видимо в этот раз я им подарить их не смогу. Ладно, концерт – не концерт, все равно поеду в Ленинград, мой любимый родной город. Позвоню-ка я Жанночке, уж она-то меня поддержит, тем более как раз собиралась на концерт со мной…

 

Лежа в отделении Иглорефлексотерапии и точечного массажа, Жанна Ивановна молча думала о своей нелегкой судьбе: алкоголик-муж, засранцы-дети, пидарасы-коллеги, гондоны-друзья… Этот ряд можно было бы продолжать бесконечно. Как вдруг зазвонил телефон в палате – кто же это мог быть?, подумала она, - вряд ли кто из вышеперечисленных людей, скорее всего Клавка, она одна из немногих знала этот номер. «Алло, Жанночка?Ты щас умрешь! Мой худрук предоставил мне 4 контрамарки на мой концерт в Ленинграде, представляешь? Бери трех молодых мальчиков и поехали! Все, целую-целую, пока! Увидимся на вокзале!» Хм… Жанна Ивановна конечно многое повидала и ко всему привыкла в свои неполные 65, но таких дерзких предложений еще в своей жизни не получала. Однако, заманчиво. Перебрав в памяти все своих молодых (и не очень) знакомых, она уже представляла себе, что это будет за уик-энд, - ууу, это будет сплошной блуд, разврат и прожигание жизни. Позвонив трем молодым повесам (заметим правда, что младшему из них было почти 78, остальным за 80) она успокоилась – все, жизнь снова забила ключом, она снова молода и востребована, как когда-то давно…

Ленинградский вокзал встречал их пронизывающим ветром, дождем и вечерним туманом. Как всегда, здесь была толчея, люди сплошным потоком неслись во всех направлениях, извозчики ждали в своих каретах и носильщики рады были каждому, кто одаривал их целковым. Кто эти люди, подумал Савелий Сергеевич, ведь мне с ними ехать всю ночь… Здесь стояла его поликлиничная знакомая, ее хорошая подруга и два бравых «поручика», с лихо закрученными вверх усами. «Хм.., подумал Савелий Сергеевич, прямо как в фильме про Чапаева» И тут, словно прочитав его мысли, один из них протянул большую, как у медведя ладонь и утопил в ней  маленькую ручонку пианиста, сотрясая ее в рукопожатии. «Петька», отрекомендовался он. «Наверное, пьет много», что-то тревожно подсказало нашему герою… «ну а второй щас, небось представится Чапаевым» – словно понимая абсурдность своих мыслей, тихо улыбнулся Савелий. «Василий Иванович, командир Красной Армии», - по интеллигентному четко и сухо подал руку второй пассажир. «Савва», промолвил он. «Ну, за отъезд, дамы!» - сказал Петька и они отхлебнули свою первую порцию балтийского чая. Такой тесной почти семейной компанией они и отправились на концерт, которого не было. В душном и накуренном вагоне все было по высшему разряду – теплая водка из стаканов для чая, разгоряченные разговорами и вином женщины, приглушенная музыка, песни под гитару (ее предусмотрительно взял с собой один из «поручиков») и неприличные разговоры про жизнь и не только. Водка, ее пилось много. Периодически в граненый стакан с «белой» Василий Иванович насыпал полную чайную ложку какого-то белого порошка, назначение которого наш герой понять не мог. Лишь по неявным вкусовым и эстетически-зрительным ошушениям он понимал, что это Красный командир совсем не тот, за кого себя выдает, а порошок – явно не зубной. Тяжелый туман опустился на вагон поезда, в котором жизнь несла этих пассажиров вдаль. А ведь заметьте, все уже были люди преклонного возраста. «А за окном, понимаешь весна за окном, и унесет в теплый вечер холодный наш сон…» стоп, секундочку – здесь ведь должна быть другая песня: «Эта тёёёмноооооавишнеееёёёёввввааааяяяя шааааальььь…» Так-то лучше! Песня неслась вместе с ними, ее подхватывали леса и поля, мимо которых проносился поезд, а пассажиры нашего вагона так и не спали, вся ночь прошла в разговорах. Даже паста из тюбика почему-то решила выдавиться в самый пикантный момент, прямо-таки ночью. Все бутулки давно были выпиты, закуска съедена и Савелий Сергеевич в поисках приключений бродил по вагону, приставая то к одной молодой самочке, то к другой. Они завели патефон… Без конца щелкал фотограф, разливая по вагону запах магния и серы. На фотопластину было заснято много интригующих и пикантных моментов. Женщинам не спалось – разговоры неслись, как песня из старенького патефона… Уже глубокой ночью Савелий Сергеич пришел в себя из глубокого похмельного тумана и понял, что лежит на второй полке и во все горло кричит (именно кричит, а не поет) слова песни Клавдии Ивановны – «прости мне мою печаль, позволь мне немного слез -ты скажешь, что между нами все было не в серьез…»  тьфу, опять не то… «где же вы теперь, друзья-однополчане!?» - кричал он, а из соседнего купе били кулаком в стену. «Может они там, однополчане как раз? Вот не спится-то людям», подумал он.

 Вообщем, утра не было. Дамы быстро оделись в роскошные платья и мужчины стащили с верхней полки почти бездыханное тело. Ленинград встретил нашего героя мрачными красками тяжелейшего похмелья и отсутствия сна. «последний раз я так напивался в студенческом общежитии…» У перрона их встретил партийный товарищ Мефодий. «Какое странное имя», подумалось нашему герою в похмельно-белом тумане. На броневичке Мефодия они быстро понеслись навстречу новому дню Ленинграда, он их встречал сонным полусолнечным Невским и грязной Фонтанкой с кучей бродячих собак, хотя собаки ли это были, Савелий Сергеич конечно достоверно уже не мог сказать. Встретившись на углу дома с товарищем из итальянской компартии, всю компания шумно зашла в закусочную здесь же, на Невском. Здесь была принята очередная порция балтийского чая и все дальнейшее мироощущение превратилось у нашего героя в череду сумбурных хаотичных вспышек сознания, принимающего периодически те или иные формы и субстанции. Например, почти с 5% уверенностью он мог утверждать, что остановились они на шикарной помещичьей квартире какого-то графа, которого не так давно сослали в Пакистан, что почти сразу «завязались» теплые отношения с консьержами парадной, где они проходили каждое утро (ведь именно эти консьержи были неоднократно посылаемы все эти дни за водкой, бежали к Лиговке, сжимая в руках очередной червонец). Помнил он также, что количество спиртного, потребляемого этой группой товарищей, было, мягко говоря, немаленьким. Неоднократно Василий Иваныч, ехидно улыбаясь и что-то нашептывая Петьке, бухал очередную чайную (с горкой) ложку порошка в очередной же стакан. Помнил он, что первый же вечер был ознаменован катанием на лошадях, будучи в подпитии, происходило это все, кстати говоря рядом с пресловутым стадионом им.Кирова. Затем кажется еще пили, потом сидели на Петровской косе в каком-то странном матросском заведении, где еще водку приносили в китайских фарфоровых чайничках и Василий Иванович с Петькой, подмигивая друг другу, подливали дамам и Савелию Сергеевичу стакан за стаканом. Здесь всюду ходили пьяные матросы в бескозырках, отставные поручики и странного вида люди в кожаных черных плащах с маузерами наперевес. Все это действо сопровождалось чтением революционных стихов и пением каких-то жутких песен. Все вокруг (матросы, поручики, девушки в красных платках и революционным задором в глазах) бесконечно подливали себе водку из чайничков и размешивали ее белым порошком. Еще он помнил, что потом были танцы под гармонь, совершенно жуткий аккомпанемент и беспрестанно вертевшаяся в голове у нашего героя песня «а моя любовь живет на двадцать пяаааааатом этажееееее…», кажется ведь он имел ввиду Клавдию Ивановну, сказать точно он не мог, помогали питерские друзья-эссеры. Первая же ночь в Ленинграде ознаменовалась Ледовым Попоищем. Конечно, лед был только в бокалах, но так пенсионер Савелий Сергеевич давно не отрывался. Танцы под скрипящий патефон, аккомпанемент на рояле, русские романсы, беседы о Достоевском… Снилась ему в эту ночь какая-то хренотень: якобы он на работе своей дворницкой вдруг повстречал свою любовь ненаглядную - девушку красоты офигительной и ума невероятного, а работала она почему-то в соседней артели дворников под странным самурайским названием «Тошиба» и поначалу-то он ненавидел конечно ее, но ведь как говорят люди-то добрые – от любви до ненависти – один шаг, вот, а здесь все получилось наоборот… Наутро Савелий Сергеевич проснулся в женских объятиях… «Точно сон в руку», подумал он. И вдруг его потянуло к высокому – к искусству, очень захотелось вдруг посмотреть творчество художников-передвижников, которые выставляли свои полотна рядом с Александрийским столпом. Помнил он из всего искусства лишь завтрак с балтийским чаем и краюшку черного черствого хлеба, густо усыпанного черной икрой. Такая метаморфоза нисколько не показалась ему странной, ведь он привык здесь смотреть на вещи философски. Творчество передвижников решили отметить тут же, в рабоче-крестьянской столовой за тарелкой борща из кислых щей и разбавленного пива (такое ощущение, что его разбавили прямо водой из Невы). Естественно, не обошлось и без балтийского чая. Дальнейшее мироощущение у нашего героя вновь раскрасилось яркими цветами. Очутившись на секретной квартире у питерских друзей-эсеров, Савелий Сергеевич неспешно попивал коньяк и остатками разума вкушал солнечный день за окном. Кальян и барбуляторы сделали свое дело – вместе с балтийским чаем это жуткая смесь дала поразительный эффект – всех было жалко, хотелось подойти к любому здоровенному детине и приласкать его, словно маленькую собачку. Это было очень опасное чувство, ведь неизвестно, кого бы в итоге захотелось вдруг погладить и страшно подумать, если бы такая возможность вдруг не представилась бы… Поймав кое-как на Староневском извозчика (чуть удивившись, что все извозчики в Ленинграде горские кавказцы, словно из произведений Лермонтова) Савелий Сергеевич смутно помнил, как оказался на военном корабле. Они плыли посреди Финского залива и то и дело встречали военные суда и настороженно глядящих на них во все глаза матросов соседних кораблей. Да, они пили водку. Да Василий Иванович опять добавлял в каждый стакан здоровенную ложку белого порошка и дамы мило смеялись и кокетничали с коком и юнгами этого судна. Здесь же был и Мефодий, одетый весьма по праздничному. Тяжелый дурман опустился на голову нашего героя на этот раз конкретно. Ему снился сон – он видел дома на Ленинградской набережной, а неведомый голос ему рассказывал, что здесь проживает некий Боярский и некая Собчак, ему снилось, что люди с моста кинули в него какую-то бутылку с недопитым содержимым и бросили в него недокуренную сигарету… бррр… Проснулся Савелий в машинном отделении этого «Ботика Петра I». Посмотрев на закопченное лицо кочегара, подбрасывающего лопату угля в топку, ему почему-то сразу же привиделся Чапаев с его залихватски закрученными усами и его этой вечной чайной ложкой и жестяной банкой из под леденцов «монпансье», из которой он и доставал свой порошок. Надо было отсюда удирать, ведь он отчетливо понимал, что Клавдия Ивановна и Жанна уже сошли (он видел удаляющиеся задние части женщин) и конечно же видимо сошли и два бравых «поручика». Прыгнув с корабля на берег, наш герой конечно же угодил в воду и полностью намочил свой фрак. Катастрофа! Белье было все мокрым до нитки. Заглушив печаль порцией балтийского чая, он вошел в стеклянные двери курительного салона «ЖЖЖ» - почему-то он назывался именно так, хотя опять-таки сказать наверняка было достаточно тяжело… Здесь сидела самая разношерстная публика, было явно не до революций, хотя содержимое тех же самых чайничков было таким же! «Летящей походкой, ты вышла из бара, и скрылась из глаз в пелене января…» эти слова доселе неведомой песни раздавались у Савелия в голове, пока он спал на кушетке возле уборной. Помнил он лишь свое отражение в зеркале – со шпагой и по-мушкетерски закрученными усами… «Хм, когда это я успел их отрастить…» подумал он. В зале раздавались пьяные крики –« массквич, гони его в шею! Вон имперскую гадину из наших рядов!!!» Мимо Савелия Сергеевича пронеслись люди с вилами, граблями и лопатами. С криками «Держи гада! Он массквич!! У него жена и пятеро детей!» люди бежали вслед за Василием Ивановичем и с улюлюканьем угрожающе трясли предметами садового инвентаря. «Странно, подумал Савелий, я всегда думал что Чапаев с Урала откуда-то, а тут такое…» Хотя, впрочем, он уже перестал чему-либо удивляться. Танцующие вальс пары, дамы в открытых платьях с глубокими декольте, графья  и господа во фраках – все это плыло у Савелия, как в тумане. Уже светало. Хотя в его затуманенной голове вряд ли в этот момент были различия между этими понятиями – ночь и день. Был лишь сумрак…

Приехав на конспиративную квартиру – соратники устроили короткую маевку. Напомним на всякий случай, что время близилось к 6 утра, а возраст некоторых революционеров зашкаливал за 60 лет. Тем не  менее, в столь ранний час необходима была дозаправка чаем, балтийским чаем. Включив старенький патефон, друзья лежали на помещичьем диване 1805 года выпуска, попивая коктейль и беседуя на самые развращенные темы. Такого блуда и распущенности в разговорах Клавдия Ивановна не слышала давно, она бы рада была обратиться за поддержкой к Жанночке, которая была достаточно свободна и экзальтированна во взглядах на отношения полов, но в этот ранний час Жанна Ивановна к сожалению спала, приняв ударную дозу антибиотиков и депрессантов, закрутив перед сном бигуди и накрахмалив рюшечки своей ночной рубашки, надев свое самое лучшее белье с кружевами от 1855 года, доставшееся ей от бабушки. Наш герой обратил внимание, что в этот предрассветный час не спал и Петька, постоянно попивая водку и присыпая все это Чапаевским порошком, он как-то странно выглядел, был возбужден и рисовал на открытой террасе одной из комнат квартиры странный портрет женщины в белом, причем давайте-ка сразу уточним, что сия странная картина рисовалась белыми красками на белом холсте и естественно, кисть была тоже белой. Но, как мы уже выяснили, Савелий Сергеевич решил ничему уже не удивляться. Сон, приснившийся нашему герою в это утро, был очень красив и легок – он вместе с певичкой Клавой Шульженко был на каком-то огромном стадионе и танцевал с ней прямо на зеленом поле, кружась в стремительном ритме вальса, при этом что-то напевая и нашептывая ей на ушко. Затем он вдруг обнаружил себя лежащим на кушетке госпиталя где-то под Ленинградом и медсестра, склонившаяся над ним с уткой была поразительно похожа на Клавдию. Потом они зачем-то целовались и медсестра после этого поцелуя вдруг начала превращаться Данаю (да-да, ту самую Данаю Рембрандта), затем изображение стерлось, словно его залили кислотой, и вот он уже опять сидит на кухонке маленькой коммунальной квартиры и попивает чай. Да-да, тот самый, со слоном … Реальность, где ты?...

Выйдя утром на улицу, Савелий Сергеевич подумал было что попал в старую часть какого-то восточного города – помните, как в «Бриллиантовой Руке» Сеня заблудился – вот-вот, чувства были похожие. Среди улицы шла толстая женщина весьма необычной внешности. «Наверное пиццу любит», вдруг почему-то подумалось ему. И словно, угадав его мысли, женщина вдруг заговорила на страстном жгучем итальянском языке: buon giorno, ragazzo! sguardo passionale! è un bravo ragazzo! vuoi una caramella? Несколько опешив от таких необычных приставаний пожилой женщины (правда и сам он не блистал молодыми годами), Савелий Сергеевич все-таки поддался на уговоры толстой пожилой итальянки и из бессвязного потока речи с сугубо национальным диалектом он понял, что его приглашают то ли на чай, то ли примерно на что-то подобное. «O, mama mia», только и смог вымолвить он. В следующий момент он уже оказался в постели с этой красоткой. Чтобы как то перенести этот кошмар, пришлось вновь воспользоваться оживляющим эффектом балтийского чая…

Вечером того же дня Клавдия Ивановна, Жанна Ивановна, Василий Иванович и Петька отбывали на бронепоезде в Москву. Конечно, расставание было тяжелым, и слезы капали с усталых, но довольных лиц товарищей. Савелию Сергеевичу оставалось провести в этом городе сутки. Естественно, ему опять пришлось прибегнуть к помощи успокаивающих алкогольных средств, поддержку в этом он нашел в виде своих старых революционных товарищей из Ленинградской компартии. Пробухав всю свою месячную пенсию и 13-ю зарплату дворника, Савелий понял, что ощутил новый, невиданный ранее прилив сил – творческих, душевных, физических и материальных. Хотелось творить, жить, любить, сиять, летать, цвести, пылать, порхать, делать добро все людям и конечно же, пить.  Мир в этом момент был для него пристанищем этого самого добра и воплощением его детского сна о поликлинике и той таинственной незнакомке в очереди…

 

Д.